Неточные совпадения
Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,
Как
государство богатеет,
И чем живет,
и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог.
Если я позабочусь о сохраненье, сбереженье
и улучшенье участи вверенных мне людей
и представлю
государству триста исправнейших, трезвых, работящих подданных — чем моя служба будет хуже службы какого-нибудь начальника отделения Леницына?
И что по существующим положениям этого
государства, в славе которому нет равного, ревизские души, окончивши жизненное поприще, числятся, однако ж, до подачи новой ревизской сказки наравне с живыми, чтоб таким образом не обременить присутственные места множеством мелочных
и бесполезных справок
и не увеличить сложность
и без того уже весьма сложного государственного механизма…
Какое ни придумай имя, уж непременно найдется в каком-нибудь углу нашего
государства, благо велико, кто-нибудь, носящий его,
и непременно рассердится не на живот, а на смерть, станет говорить, что автор нарочно приезжал секретно, с тем чтобы выведать все, что он такое сам,
и в каком тулупчике ходит,
и к какой Аграфене Ивановне наведывается,
и что любит покушать.
Как они делают, бог их ведает: кажется,
и не очень мудреные вещи говорят, а девица то
и дело качается на стуле от смеха; статский же советник бог знает что расскажет: или поведет речь о том, что Россия очень пространное
государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою; если же скажет что-нибудь смешное, то сам несравненно больше смеется, чем та, которая его слушает.
День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей
и крепким сном во всю насосную завертку, как выражаются в иных местах обширного русского
государства.
Одни глаза их такое бесконечное
государство, в которое заехал человек —
и поминай как звали!
Чудным звоном заливается колокольчик; гремит
и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земли,
и, косясь, постораниваются
и дают ей дорогу другие народы
и государства.
Зачем же выставлять напоказ бедность нашей жизни
и наше грустное несовершенство, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков
государства? Что ж делать, если такого свойства сочинитель,
и так уже заболел он сам собственным несовершенством,
и так уже устроен талант его, чтобы изображать ему бедность нашей жизни, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков
государства!
И вот опять попали мы в глушь, опять наткнулись на закоулок.
В коротких, но определительных словах изъяснил, что уже издавна ездит он по России, побуждаемый
и потребностями,
и любознательностью; что
государство наше преизобилует предметами замечательными, не говоря уже о красоте мест, обилии промыслов
и разнообразии почв; что он увлекся картинностью местоположенья его деревни; что, несмотря, однако же, на картинность местоположенья, он не дерзнул бы никак обеспокоить его неуместным заездом своим, если бы не случилось что-то в бричке его, требующее руки помощи со стороны кузнецов
и мастеров; что при всем том, однако же, если бы даже
и ничего не случилось в его бричке, он бы не мог отказать себе в удовольствии засвидетельствовать ему лично свое почтенье.
Под видом избрания места для жительства
и под другими предлогами предпринял он заглянуть в те
и другие углы нашего
государства,
и преимущественно в те, которые более других пострадали от несчастных случаев, неурожаев, смертностей
и прочего
и прочего, — словом, где бы можно удобнее
и дешевле накупить потребного народа.
Чичиков начал как-то очень отдаленно, коснулся вообще всего русского
государства и отозвался с большою похвалою об его пространстве, сказал, что даже самая древняя римская монархия не была так велика,
и иностранцы справедливо удивляются…
Не токмо они не могли исполнити своих благих намерений, но ухищрением помянутого в
государстве чиносостояния подвигнуты стали на противные рассудку их
и сердцу правила.
Публичные женщины находят защитников
и в некоторых
государствах состоят под покровительством начальства.
Другой восклицал: — Он обогатил
государство, расширил внутреннюю
и внешнюю торговлю, он любит науки
и художества, поощряет земледелие
и рукоделие.
Мы же, устремляя все силы наши на пользу всех
и каждого, почто нам блеск внешности? не полезностию ли наших постановлений, ко благу
государства текущею, облистает наше лицо?
И так да
и не ослепимся внешним спокойствием
государства и его устройством
и для сих только причин да не почтем оное блаженным.
Богу нашему
и государству любезную
и полезную должность отправляйте.
Чем
государство основательнее в своих правилах, чем стройнее, светлее
и тверже оно само в себе, тем менее может оно позыбнуться
и стрястися от дуновения каждого мнения, от каждой насмешки разъяренного писателя; тем более благоволит оно в свободе мыслей
и в свободе писаний, а от нее под конец прибыль, конечно, будет истине.
Правитель
государства да будет беспристрастен во мнениях, дабы мог объяти мнения всех
и оные в
государстве своем дозволять, просвещать
и наклонять к общему добру: оттого-то истинно великие государи столь редки».
Может ли
государство, где две трети граждан лишены гражданского звания
и частию в законе мертвы, назваться блаженным?
Крутой вихрь твоего полета, преносяся чрез твою область, затаскивает в вертение свое жителей ее
и, влача силу
государства во своем стремлении, за собою оставляет пустыню
и мертвое пространство.
Гордитеся, тщеславные созидатели градов, гордитесь, основатели
государств; мечтайте, что слава имени вашего будет вечна; столпите камень на камень до самых облаков; иссекайте изображения ваших подвигов
и надписи, дела ваши возвещающие.
Но державные их подвиги утщетилися известным тогда гордыми своими преимуществами в
государстве нашем чиносостоянием, но ныне обветшалым
и в презрение впавшим, дворянством наследственным.
Дворецкой мой, конюший
и даже конюх
и кучер, повар, крайчий, птицелов с подчиненными ему охотниками, горничные мои прислужники, тот, кто меня бреет, тот, кто чешет власы главы моея, тот, кто пыль
и грязь отирает с обуви моей, о многих других не упоминая, равняются или председают служащим отечеству силами своими душевными
и телесными, не щадя ради отечества ни здравия своего, ни крови, возлюбляя даже смерть ради славы
государства.
О! если бы рабы, тяжкими узами отягченные, яряся в отчаянии своем, разбили железом, вольности их препятствующим, главы наши, главы бесчеловечных своих господ
и кровию нашею обагрили нивы свои! что бы тем потеряло
государство?
Сие подало случай при Августе к законоположению о поносительных сочинениях, которое по природному человеку обезьянству принято в Англии
и в других
государствах.].
Полезно
государству в начале своем личными своими заслугами, ослабело оно в подвигах своих наследственностию,
и, сладкий при насаждении, его корень произнес наконец плод горький.
Если бы воссел на сии корабли, то, в веселиях начав путешествие
и в веселиях его скончая, столь же бы много сделал открытий, сидя на одном месте (
и в моем
государстве), толико же бы прославился; ибо ты бы почтен был твоим государем.
Блаженство гражданское в различных видах представиться может. Блаженно
государство, говорят, если в нем царствует тишина
и устройство. Блаженно кажется, когда нивы в нем не пустеют
и во градех гордые воздымаются здания. Блаженно, называют его, когда далеко простирает власть оружия своего
и властвует оно вне себя не токмо силою своею, но
и словом своим над мнением других. Но все сии блаженства можно назвать внешними, мгновенными, преходящими, частными
и мысленными.
В проекте о образе правления в Пенсильванском
государстве, напечатанном, дабы жители оного могли сообщать свои примечания, в 1776 году в июле, отделение 35: «Свобода печатания отверста да будет всем, желающим исследовать законодательное правительство,
и общее собрание да не коснется оныя никаким положением.
Артемий Филиппович. Смотрите, чтоб он вас по почте не отправил куды-нибудь подальше. Слушайте: эти дела не так делаются в благоустроенном
государстве. Зачем нас здесь целый эскадрон? Представиться нужно поодиночке, да между четырех глаз
и того… как там следует — чтобы
и уши не слыхали. Вот как в обществе благоустроенном делается! Ну, вот вы, Аммос Федорович, первый
и начните.
— Да так же
и вести, как Михаил Петрович: или отдать исполу, или внаймы мужикам; это можно, но только этим самым уничтожается общее богатство
государства. Где земля у меня при крепостном труде
и хорошем хозяйстве приносила сам-девять, она исполу принесет сам-третей. Погубила Россию эмансипация!
Он чувствовал, что он глубже, чем когда-нибудь, вникал теперь в это усложнение
и что в голове его нарождалась — он без самообольщения мог сказать — капитальная мысль, долженствующая распутать всё это дело, возвысить его в служебной карьере, уронить его врагов
и потому принести величайшую пользу
государству.
Ему казалось, что при нормальном развитии богатства в
государстве все эти явления наступают, только когда на земледелие положен уже значительный труд, когда оно стало в правильные, по крайней мере, в определенные условия; что богатство страны должно расти равномерно
и в особенности так, чтобы другие отрасли богатства не опережали земледелия; что сообразно с известным состоянием земледелия должны быть соответствующие ему
и пути сообщения,
и что при нашем неправильном пользовании землей железные дороги, вызванные не экономическою, но политическою необходимостью, были преждевременны
и, вместо содействия земледелию, которого ожидали от них, опередив земледелие
и вызвав развитие промышленности
и кредита, остановили его,
и что потому, так же как одностороннее
и преждевременное развитие органа в животном помешало бы его общему развитию, так для общего развития богатства в России кредит, пути сообщения, усиление фабричной деятельности, несомненно необходимые в Европе, где они своевременны, у нас только сделали вред, отстранив главный очередной вопрос устройства земледелия.
— Происходит! — повторил Базаров, — точно я
государство какое или общество! Во всяком случае, это вовсе не любопытно;
и притом разве человек всегда может громко сказать все, что в нем «происходит»?
— Да перестань, что ты извиняешься? — перебил Базаров. — Кирсанов очень хорошо знает, что мы с тобой не Крезы [Крез — царь Лидии (560–546 гг. до н. э.),
государства Малой Азии, обладавший, по преданию, неисчислимыми богатствами; в нарицательном смысле — богач.]
и что у тебя не дворец. Куда мы его поместим, вот вопрос.
К чему же нам заботиться о проливах из моря в море
и о превращении балканских
государств в русские губернии, к чему?
— Самодержавие имеет за собою трехсотлетнюю традицию. Не забывайте, что не истекло еще трех лет после того, как вся Россия единодушно праздновала этот юбилей,
и что в Европе нет
государства, которое могло бы похвастать стойкостью этой формы правления.
— Лапотное, соломенное
государство ввязалось в драку с врагом, закованным в сталь, — а? Не глупо, а? За одно это правительство подлежит низвержению, хотя я вовсе не либерал. Ты, дурова голова, сначала избы каменные построй, железом их покрой, ну, тогда
и воюй…
— Ну, что же я сделаю, если ты не понимаешь? — отозвалась она, тоже как будто немножко сердясь. — А мне думается, что все очень просто: господа интеллигенты почувствовали, что некоторые излюбленные традиции уже неудобны, тягостны
и что нельзя жить, отрицая
государство, а
государство нестойко без церкви, а церковь невозможна без бога, а разум
и вера несоединимы. Ну,
и получается иной раз, в поспешных хлопотах реставрации, маленькая, противоречивая чепуха.
«Конечно, — старик прав. Так должны думать миллионы трудолюбивых
и скромных людей, все те камни, из которых сложен фундамент
государства», — размышлял Самгин
и чувствовал, что мысль его ловит не то, что ему нужно оформить.
— Окруженная стихией зоологических инстинктов народа, интеллигенция должна вырабатывать не политические теории, которые никогда
и ничего не изменяли
и не могут изменить, а психическую силу, которая могла бы регулировать сопротивление вполне естественного анархизма народных масс дисциплине
государства.
— Революционеры, батенька, рекрутируются из неудачников, — слышал Клим знакомое
и убеждающее. — Не отрицаю: есть среди них
и талантливые люди, вы, конечно, знаете, что многие из них загладили преступные ошибки юности своей полезной службой
государству.
Если в
государстве существует политическая полиция — должны быть
и политические преступники.
— Не назову себя революционеркой, но я человек совершенно убежденный, что классовое
государство изжило себя, бессильно
и что дальнейшее его существование опасно для культуры, грозит вырождением народу, — вы все это знаете. Вы — что же?..
— По-моему, это не революция, а простая уголовщина, вроде как бы любовника жены убить. Нарядился офицером
и в качестве самозванца — трах! Это уж не
государство, а… деревня. Где же безопасное
государство, ежели все стрелять начнут?
— Это, конечно, главная линия раскола, — продолжал Радеев еще более певуче
и мягко. — Но намечается
и еще одна, тоже полезная: заметны юноши, которые учатся рассуждать не только лишь о печалях народа, а
и о судьбах российского
государства, о Великом сибирском пути к Тихому океану
и о прочем, столь же интересном.
— В стране быстро развивается промышленность. Крупная буржуазия организует свою прессу: «Слово» — здесь, «Утро России» — в Москве. Москвичи, во главе с министром финансов, требуют изменения торговых договоров с иностранными
государствами, прежде всего — с Германией, — жаловался испуганный человек
и покашливал все сильнее.
Между Америкой
и Россией есть много общего, но Россия являет собою
государство еще менее целостное, еще более резко
и глубоко разобщенное.